Блог Александра Брасса (alex_brass) wrote,
Блог Александра Брасса
alex_brass

Казнь Первомартовцев. Продолжение.

Итак, судьба всех шестерых первомартовцев была окончательно предопределена. Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов и Николай Рысаков должны были быть повешены утром 3 апреля 1881 года на Семёновском плацу. Относительно Геси Гельфман, по случаю её беременности, казнь была отложена до послеродового периода. В ожидании казни, шестеро заключённых, как уже было упомянуто, были переведены в Дом предварительного заключения.

Николай Рысаков до последних минут пытался вымолить для себя помилование. Его продолжали непрерывно допрашивать во время предварительного следствия, на протяжении всего судебного процесса и после вынесения смертного приговора, вплоть до 3 апреля. Он рассказал следователям не только всё, что знал, но и то, что слышал от других членов организации. Будучи “опорожнённым сосудом”, он прекрасно понимал, что для “Департамента государственной полиции” он уже не представляет никакого интереса. Тогда 2 апреля 1881 года, за день до казни, Николай Рысаков сделал последнюю, отчаянную попытку вымолить помилование, направив петербургскому градоначальнику Баранову письмо, в котором предлагал себя в качестве уличного шпика, обещая опознать членов “Народной Воли” и других нелегалов, чьи имена он не знает, но сможет опознать в лицо. Его предложение осталось без ответа, которое, равно как и его предательство, не спасло ему жизнь.

Совершенно иными мотивами руководствовался Николай Кибальчич, отправив 31 марта 1881 года письмо из Дома предварительного заключения Александру III. В нем не были ни раскаяния, ни желания вымолить себе помилование, а лишь тревога за будущее России и за те последствия, к которым может привести приведение в исполнение смертного приговора.




Письмо Николая Кибальчича Александру III.

“Ваше Императорское Величество!

Не из личных побуждений и эгоистических желаний обращаюсь я к Вашему Величеству с этим прошением. Мною руководит лишь одно чувство любви к родине и скорбь о её страданиях. Осмеливаюсь надеяться, что Ваше Величество выслушает мой голос – голос человека, желающего высказать одну беспристрастную истину.

В эти предсмертные минуты одно тревожит мой измученный ум – мысль о будущем нашей родины. Прекратятся ли её страдания и несчастья, дождётся ли она, наконец, счастья и свободы или ещё долго будет стонать под гнётом всевозможных бедствий. Прекратятся ли, наконец, те условия, которые создали террористическое направление деятельности русской социально-революционной партии.
Я был тоже участником террористических актов несмотря на то, что по складу своего характера тяготел к мирной общественной деятельности, а по свойствам своего ума имел стремление к спокойным научным занятиям; я не в силах был противиться тому историческому течению, которое толкнуло целую группу лиц на террористическую борьбу. Тем не менее, я всегда страстно желал и желаю, чтобы исчезли причины существования революционного террора, чтобы партия с пути насилия могла перейти на мирный путь культурно-общественной деятельности.
И не один я, а все мои товарищи по процессу желают этого, как они заявили на суде. Я не мало не погрешу против истины, если скажу, что того желает и вся партия.

Но только воля Вашего Величества может прекратить возможности повторения тех ужасных событий, которые произошли за последнее время. Ваше Величество можете вывести страну из того невыносимого положения, в котором она находится.
Ваше Величество! Не казнь, а последствия нашей казни смущают меня. Только из опасения этих последствий я решаюсь просить Ваше Величество – отменить смертный приговор Особого присутствия Сената.
Сын Священника Николай Иванович Кибальчич
1881 года 31 марта”.

На следующий день, 1 апреля 1881 года, Александр III, находившийся в Гатчине, ознакомился с содержанием письма, однако оставил его без внимания.
С окончанием судебного слушания, аресты на этом не прекратились.

1 апреля в районе 4-го участка Московской части, прямо на улице полицейскими приставами были досмотрены и задержаны Николай Гомалицкий, недавно отчисленный из Лесного института и бывший студент 5-го курса Медико-хирургической академии Григорий Исаев. При задержании у него не оказалось никаких документов, однако в Доме предварительного заключения Григорий Исаев, равно как и другие участники покушения 1 марта, был опознан Николаем Рысаковым. Во время допроса Григорий Исаев держался достойно. Худощавый молодой человек, с тонкими чертами лица, с которого никогда не сходил румянец, разговаривал со следователями, ничуть не выказывая своей тревоги. Несмотря на то, что ему грозило повешение, с его губ не сходила улыбка. Он признал себя членом социал-революционной партии “Народная Воля”. Он так же подтвердил, что вместе с Николаем Кибальчичем занимался изготовлением динамита и взрывных устройств, в том числе и метательных снарядов, одним из которых был убит Александр II. Однако от дальнейших показаний отказался, в том числе, назвать место своего проживания. Если бы он назвал свой адрес на Вознесенском проспекте № 25\7, в квартире которого располагалась последняя штаб-квартира Исполнительного Комитета в Петербурге, сразу же подверглась бы аресту Вера Фигнер, поскольку по этому адресу они проживали вместе под видом супругов Кохановских. Александр III, узнав об аресте Исаева, собственноручно написал записку в “Департамент государственной полиции”: “…Надеюсь, что эту скотину заставят говорить…”. Однако говорить он так и не стал. Если бы он был арестован до начала процесса “1 марта”, он, вне всякого сомнения, разделил бы участь своих товарищей. Смертная казнь ему была заменена бессрочной каторгой. Он умер от туберкулёза после невыносимо тяжёлой и продолжительной агонии в страшном Алексеевском равелине 25 марта 1885 года. Незадолго до смерти, к нему в камеру вошёл начальник Секретного Отделения Петербургского градоначальника подполковник Судейкин и лично предложил Григорию Исаеву свободу, в обмен на обещание открыто выступить против террора. Ответом арестанта стало молчание.

Из дневника Григория Исаева:
“…Личное самоотречение не есть отречение от личности, а только отречение от своего эгоизма…”.

После того как Исаев не вернулся домой, Вера Фигнер сразу пришла к выводу, что он стал жертвой повальной волны арестов, прокатившихся по столице после убийства государь-императора. Однако она не спешила покинуть квартиру, как это сделала Софья Перовская после ареста Андрея Желябова. Хорошо зная Исаева, Вера Фигнер была полностью уверена в том, что он ни при каких обстоятельствах не выдаст их квартиру. Если же квартиру всё-таки удастся обнаружить, то причиной тому станут не признательные показания Григория Исаева, а свидетельские показания дворников, хозяев продуктовых лавок, соседей и других посторонних людей, которым будет предъявлена его фотокарточка. Следовательно, в запасе у неё оставалось, ещё несколько дней на то, чтобы перевезти в безопасное место имущество Исполнительного Комитета. Нужно было обладать железными нервами, чтобы спокойно, не торопясь, зная, что в любую минуту может нагрянуть полиция, упаковывать вещи. В первую очередь были “эвакуированы” значительные запасы динамита, хранившиеся в квартире. Затем, упакованы и вынесены типографский шрифт, а так же «паспортное бюро»1. В последнюю очередь вынесли оборудование химической лаборатории, ещё недавно использовавшееся в квартире на Обводном канале. Последними, вместе с Верой Фигнер, квартиру покинули Прасковья Ивановская и Людмила Терентьева. Как и предполагала Вера Фигнер, Исаев продолжал молчать на допросах, однако его фотокарточку опознали дворники дома. Когда полиция ворвалась в квартиру, выломав дверь, квартира уже была пуста. Единственное, что досталось полицейским, это, ещё тёплый самовар.

2 апреля 1881 года на конспиративной квартире, по Больший Дворянской улице в доме № 8, был арестован Пётр Тычинин. Он, также как и другие “первомартовцы”, признал своё членство в “Народной Воле”, равно как и не отрицал тот факт, что предоставил свою квартиру для тайных сходок. Однако другие сведения, интересовавшие следователей, Пётр Тычинин давать отказался. Спустя несколько дней после своего ареста, Пётр Тычинин покончил жизнь самоубийством.

Таким образом, практически все участники покушения на Александра II, в течении месяца были схвачены и препровождены в Дом предварительного заключения или Петропавловскую крепость.

Ночь перед казнью смертники провели в Доме предварительного заключения. Мужчин разместили на нижнем этаже в одиночных камерах, Софью Перовскую и Гесю Гельфман – на верхних этажах. Позже, со слов одного из солдат-жандармов, дежуривших в ночь перед казнью, стало известно о последних часах узников.

Около восьми часов вечера 2 апреля в Дом предварительного заключения приехали пять православных священников, чтобы исповедовать, морально поддержать и напутствовать приговорённых к смерти. Софья Перовская и Андрей Желябов наотрез отказались принять священников. Тимофей Михайлов охотно встретился со священником. Он долго говорил с ним, исповедался, однако принять святое причастие категорически отказался. Николая Рысакова священник нашёл рыдающим над Святым Писанием. Он с радостью, словно хватаясь за последнюю надежду, принял священника, долго беседовал с ним, желая найти успокоение. Затем исповедался и принял причастие. Николай Кибальчич согласился впустить священника. Они долго диспутировали, однако от исповеди и причастия Кибальчич отказался, в конечном итоге, попросив священнослужителя удалиться и оставить его одного наедине со своими мыслями.

Вслед за священниками, примерно в десятом часу, в Дом предварительного заключения со своими помощниками приехал печально известный палач Фролов. Рано утром он лично должен был привязать осуждённых на смерть к позорным колесницам.

Последнюю ночь приговорённые провели по-разному. Лишь Софья Перовская и Николай Кибальчич спокойно спали, остальные, практически не сомкнули глаз. Николай Кибальчич написал прощальное письмо своему брату и лёг спать. Софья Перовская легла в начале одиннадцатого, но несколько раз за ночь поднималась с постели. Тимофей Михайлов, так же написал прощальное письмо своим родным в Смоленскую губернию, которое утром передал тюремной администрации. Андрей Желябов был возбуждён, он не подавлен. Некоторое время он беспрестанно ходил по камере, затем он так же написал последнее письмо своим родным и в начале одиннадцатого лег на тюремную койку, однако глаз сомкнуть так и не смог всю ночь. Николай Рысаков провёл ночь тревожно. Он то впадал в некое оцепенение, то начинал рыдать и метаться по камере, то припадал к Святому Писанию. Недаром говорят, что ожидание казни страшнее самой казни.

Тем временем товарищи на воле не оставляли надежды в самый последний момент спасти осуждённых на смертную казнь.

Из воспоминаний члена Военной организации “Народная Воля” Эспера Серебрякова:

“…Предполагалось собрать человек триста петербургских рабочих, разделить их на три группы: две – человек по пятидесяти, а одну – в двести. Во главе этих групп должны были находиться все петербургские и кронштадтские офицеры. Группы предполагалось распределить на трёх выходящих на Литейный проспект параллельных улицах: на крайних – малые группы, на средней – большую. И вот, когда процессия проходила бы среднюю группу, все три группы по сигналу должны были броситься вперёд, увлекая в своём порыве толпу, и одновременно прорвать шпалеры войск; боковые группы произвели бы замешательство, а средняя окружила бы колесницы, вскочив на которые, офицеры обрезали бы верёвки на осуждённых и увлекли бы их в толпу, с которой вместе отхлынули бы обратно в боковую улицу, где должны были ожидать две кареты с платьем и всем нужным для переодевания.
Не знаю, кем был выработан этот план, но когда нас (кружок морских офицеров в Кронштадте) о нём извещали, то вместе с тем сообщили, что инициатива освобождения принадлежит рабочим, распропагандированным Рысаковым, что нужное число рабочих уже есть. Мы тоже были согласны. Но почему этот план не состоялся и насколько серьёзно им занимались, я не знаю…”.

Утром 3 апреля 1881 года, ровно в 6:00 камеры осуждённых отворились. Им предложили горячий чай, после чего, стали поодиночке заводить в здание управления Дома предварительного заключения. Им ещё раз огласили приговор суда, после чего поинтересовались, нет ли у приговорённых последней просьбы. Затем переодели в тюремную одежду. Софье Перовской выдали тиковое с мелкими полосками платье, ватный полушубок и грубую арестантскую шинель. Мужчин переодели в серые штаны, полушубки, поверх которых накинули чёрный арестантский армяк, выдали сапоги и фуражку без козырька с наушниками.

Окончив процедуру переодевания, смертников вывели в тюремный двор, где их уже ожидал палач Фролов со своими помощниками, набранными из числа арестантских рот, а так же две высокие, открытые позорные колесницы. Ступив во двор, Софья Перовская, до этой минуты сохранявшая полное хладнокровие, заметно пошатнулась и побледнела. Стоявший рядом с ней Тимофей Михайлов подхватил её под локоть, тихо произнеся: “Что ты, Соня, - опомнись”. Она тут же справилась с минутной слабостью и уверенно шагнула вперёд. В первую колесницу усадили Андрея Желябова и Николая Рысакова. Во вторую – Тимофея Михайлова и Николая Кибальчича, а между ними Софью Перовскую. Палач Фролов с помощниками крепко стянул ремнями руки, ноги и грудь осуждённых, намертво приковав их к сидению. На груди каждого смертника повесили доски с надписью - “цареубийца”. Окончив работу, палач с помощниками сели в два арестантских фургона, называемые “хозяйственные фургоны тюремного ведомства” и, в сопровождении полицейских, покинули тюремный замок, направившись к месту казни – Семёновский плац. За ними проследовали две ломовые телеги с пятью чёрными, грубо сколоченными гробами.

Накануне казни, 2 апреля, к смотрителю Преображенского православного кладбища Саговскому явился пристав Александро-Невской части Петербурга с чиновником в штатском и приказал в спешном порядке на окраине кладбища подготовить общую могилу для пяти гробов. В тот же день могильщики вырыли огромную, глубокую яму, которая должна была стать последним прибежищем для народовольцев.

Спустя несколько минут, после отбытия палача, в 7:50 из Дома предварительного заключения выехала первая «позорная колесница», на которой сидели Рысаков и Желябов. Вслед за первой, выехала вторая колесница с тремя государственными преступниками Михайловым, Перовской и Кибальчичем. Завершали процессию три кареты с православными священниками. Как бы не были бледны народовольцы, но, выехав на улицу, они словно воспрянули духом. У Софьи Перовской на лице, даже появился румянец. Тимофей Михайлов попытался выкрикнуть, что-то в толпу, однако барабанный бой и взвизгивание флейт, сопровождавшие их на всём следовании пути, заглушали его голос. Он то и дело выкрикивал, что-то в толпу, время от времени раскланиваясь в разные стороны.

Сопровождение государственных преступников до места казни было возложено на подполковника Дубисса-Крачака. В его распоряжении входило 11 полицейских чиновников, несколько околоточных надзирателей и городовых, а так же местных полицейских из 1-го, 2-го, 3-го и 4-го участков Линейной части и 1-го и 2-го участков Московской части. В дополнение к этому, конвой был усилен двумя эскадронами кавалерии и двумя пехотными ротами. Кортеж должен был проследовать от Дома предварительного заключения на Шпалерной улице по Литейному проспекту, Кирочной, Надеждинской и Николаевской улицам до самого Семёновского плаца, где был установлен эшафот с пятью виселицами. На протяжении всего пути следования «позорных колесниц» были установлены усиленные жандармские конные разъезды. Исходя из чрезвычайных мер предосторожности, в помощь конвою на Шпалерной улице была выставлена рота солдат, ещё одна рота на Литейном со стороны арсенала, рота на углу Невского проспекта и Николаевской улицы, а так же рота солдат у мясного рынка, что на Николаевской улице. Таким образом, не было ни единого шанса отбить приговорённых к смерти.
Улицы, по которым везли приговорённых к казни, были переполнены любопытствующим людом, жадным на подобного рода зрелища. Чтобы пробиться к обочине дороги, по которой проследуют «позорные колесницы», многие петербуржцы занимали место за несколько часов. Люди взбирались на лавки, телеги и, даже фонарные столбы. Все хотели взглянуть на членов таинственного Исполнительного Комитета, долгое время державшего в страхе всю империю. Высокие колесницы тяжело громыхали на каждом ухабе, производя тяжкое впечатление. Особенно удручающее действовали на нервы барабанный бой и флейты. Уличные зеваки рассчитывали увидеть законченных злодеев со звериными, налитыми кровью глазами, перекошенные ненавистью и злобой дегенеративными физиономиями. Вместо этого пред ними предстали молодые люди с чистыми лицами и ясными глазами. Никто не мог поверить, что прикованные к «позорным колесницам» молодые люди смогли совершить столь немыслимое преступление. То тут, то там слышались оханья и восклицания: “Какие хорошие лица и такое жуткое преступление”. Толпа пребывала в полнейшем недоумении. Тем не менее, толпа уличных зевак не испытывала к приговорённым ни малейшего чувства жалости. Напротив, петербуржцы, стоявшие вдоль дороги, словно пребывали во всеобщем кровавом экстазе и с нетерпимой жадностью ожидали жестокой расплаты над цареубийцами. Замечено было даже два случая, когда толпа чуть не растерзала каких-то двух женщин, которые посмели вслух выразить сочувствие “Первомартовцам”. Только вмешательство солдат спасло их от неминуемого линчевания разъярённой толпы.

Все, кроме Михайлова и Рысакова, держались уверенно. Желябов гордо восседал, с высоты позорной колесницы, смотрел поверх толпы, желая показать полное равнодушие ожидавшей его участи. Софья Перовская, казалось, была несколько смущена назойливых взглядов, но в целом вела себя мужественно. Кибальчич был погружён в свои мысли, словно в эту минуту он решал какую-то сложную задачу.

«Позорные колесницы» окружала цепь штыков, позади следовала рота гвардии и казаки с пиками на перевес. Под оглушительный барабанный бой процессия миновала Литейный проспект, Кирочную и Надеждинскую улицы, пересекла Невский проспект и вышла на Николаевскую улицу, упиравшуюся в Семёновский плац. От Николаевской улицы, через весь Семёновский плац, плоть до эшафота были выставлены в две шпалеры казаков, образовывавшие коридор, по которому к месту казни проследовали две «позорные колесницы». Ровно в 8:50 осуждённых на смертную казнь доставили на Семёновский плац. Появление «позорных колесниц» было встречено громким гулом толпы, который стих лишь после того, как колесницы подъехали к самому эшафоту.

Наблюдение на плацу и прилегающим к нему улицам было поручено полковнику Есипову. В его распоряжение были переданы шесть полицейских чиновников, а так же местная полиция из числа Московской и Александровской частей. В дополнение к этому, у входа на плац были выставлены четыре роты солдат и две сотни казаков. Армейскими ротами так же были перекрыты Николаевская и Гороховая улицы, а так же выставлены заслоны у Обводного канала и Старосельской железной дороги.

Сам Семёновский плац частично был оцеплен цепью казаков и кавалерии. У эшафота квадратом выстроились конные жандармы и казаки, а так же пехота лейб-гвардии Измайловского полка. Позже Анна Якимова заметила: “Не было только артиллерии против таких сильных врагов, как пять привязанных ремнями к колеснице осуждённых государственных преступников”. Всеми войсками на Семёновском плацу командовал начальник 2-го армейского корпуса генерал-лейтенант барон Дризен Александр Фёдорович.

В начале девятого на плац приехал столичный градоначальник генерал-лейтенант Баранов Николай Михайлович. Чуть позже стали прибывать представители судебных властей: прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты Плеве Вячеслав Константинович, исполняющий обязанности прокурора окружного суда Плющик-Плющевский, а так же заместители прокурора и обер-секретарь Семякин.
В самом центре плаца возвышался эшафот.



Начало

Окончание
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments