Categories:

Побег князя Петра Алексеевича Кропоткина

Сегодня я хочу рассказать историю о побеге князя Петра Алексеевича Кропоткина из застенок «Третьего Отделения». История вполне реальная и настолько интересная, что ей вполне могли бы позавидовать сценаристы Голливуда. 

Кропоткин Пётр Алексеевич в молодые годы.

За всю историю Царской России, ещё ни одному узнику не удавалось совершить побег из Петропавловской крепости или Дома предварительного заключения. Единственный, кому это удалось сделать, был один из наиболее влиятельных теоретиков анархизма, князь Пётр Алексеевич Кропоткин, совершивший побег 30 июня 1876 года. 

Его всемирная известность как теоретика анархизма, философа и публициста совершенно отодвинула в тень Кропоткина-учёного. А между тем, он был выдающимся географом и исследователем тектонического строения Сибири, Средней Азии и Ледникового периода. 21 марта 1874 года князь Пётр Алексеевич Кропоткин произвёл настоящий фурор в Географическом обществе своим сенсационным докладом, обосновывающим ледниковую теорию – существовании в недалёком прошлом ледниковой эпохи. Несколько лет, проведённых в многочисленных экспедициях в северных широтах Российской империи, позволили собрать обширный материал для завершения фундаментальной работы, названной “Исследования о ледниковом периоде”. Однако осуществить свои грандиозные планы, Кропоткину было суждено не в своём рабочем кабинете, а в одиночной тюремной камере. На следующий день, после доклада в Географическом обществе, он был арестован и помещён в Алексеевский равелин Петропавловской крепости по обвинению в антигосударственной деятельности и принадлежности к тайному революционному кружку. Ему была выделена одиночная камера на первом полуподвальном этаже, в юго-западном углу крепости, в пятиугольном, двухэтажном внутреннем здании, где в холодное время года от сырости и сквозняков, суставы словно выкручивало от ревматизма, а летом можно было задохнуться от духоты. 

Камера Кропоткина в Алексеевском равелине.

Ввиду особой опасности нового политического заключённого, власти намеренно создали вокруг Кропоткина “вакуум”. Согласно особому распоряжению, заключённому запрещались любые контакты не только с другими узниками, но и самой охране воспрещалось вступать с ним в какие-либо разговоры. При этом, учитывая высокий социальный статус Кропоткина и его выдающийся вклад в одну из важнейших наук о Земле, администрация пошла на некоторые послабления. Благодаря ходатайству Географического общества и Санкт-Петербургской академии наук, Александр II позволил Кропоткину работать в своей камере. В Петропавловскую крепость по специальному списку, составленному Кропоткиным, регулярно доставляли необходимые для работы книги, а так же пишущие принадлежности, которые выдавались каждое утро и забирались с наступлением темноты, поскольку на ходатайстве, поданной на имя Александра II, стояла царская резолюция – “до солнечного заката”. Однако если принять во внимание, что солнечные лучи, практически не проникали в камеру, через узкое, решётчатое окно, на которое отбрасывалась тень от крепостной стены, то работа, особенно в зимнее время года, сводилась к нескольким часам в день. Если позволяли погодные условия, не лил дождь или не мела пурга, Кропоткина выводили во внутренний двор на ежедневную часовую прогулку. Дежурный офицер вносил в камеру одежду заключённого: тёплое нижнее бельё, шапку, сюртук, шубу и сапоги, поверх которых были натянуты войлочные калоши. Самым невыносимым испытанием было полное безмолвие вокруг. Кропоткин пытался воспользоваться любым предлогом, чтобы перекинуться с кем ни будь словечком, однако караульные и офицеры, тут же отшатывались от него, словно от прокажённого. 

Следствие затягивалось. Наступил новый 1876 год. За это время многие заключённые, арестованные вместе с Кропоткиным, или сошли с ума, или покончили с собой, не выдержав “одиночки”. Кропоткин же сглаживал тяготы заключения кропотливой, ежедневной работой над своим фундаментальным трудом “Исследования о ледниковом периоде”. Однако, невыносимые условия тюремного заключения, скудное питание и напряжённый умственный труд серьёзно подорвали его здоровье. Организм поразила, обычная для Петропавловской крепости страшная болезнь - цинга, болели почки, особенно мучил ревматизм, который Кропоткин подхватил, ещё на свободе, в Сибири, возвращаясь с очередной экспедиции по Амуру. “Зубная боль” в суставах, порой всю ночь не позволяла сомкнуть глаза. Иногда казалось, что эти мучения никогда не прекратятся. Даже на Карийской каторге заключённые находились в лучших условиях. Во всяком случае, у них оставалась хотя бы призрачная надежда дожить до окончания срока. У князя Кропоткина, в страшных условиях Алексеевского равелина, заключение могло показаться бесконечным, поскольку следствие могло тянуться, ещё много лет. 

В апреле 1876 года Кропоткину, наконец то, сообщили, что “Третье Отделение” закончило предварительное расследование, в связи с чем, он и ещё несколько человек, проходивших вместе с ним в рамках одного уголовного дела, были переданы судебным властям. Подследственных перевели из Алексеевского равелина Петропавловской крепости в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице в Петербурге.

Дом предварительного заключения на Шпалерной улице в Петербурге. 

Четырёхэтажная тюрьма, примыкавшая к зданию суда, была выстроена по образцу лучших европейских показательных тюрем. Ряд крошечных одиночных камер, с окнами, выходящими в тюремный двор, имели всего четыре шага по диагонали. Сама же тюрьма была окружена каменным забором, настолько высоким, что даже в летние дни солнечные лучи не достигали внутреннего двора, не говоря уже о камерах предварительного заключения, в которых постоянно царил полумрак. Всё в Доме предварительного заключения было продумано до мелочей, чтобы сломить подследственного, а так же предотвратить, даже саму мысль о побеге. Что же касаемо условий, в которых содержались арестованные, то тюремная администрация с показным цинизмом не желала замечать страдания людей, “заспиртованных в пробирках” своих тесных камер, походивших больше на карцер, нежели на следственный изолятор. Уже одно нахождение в них можно было считать “сенсорной пыткой”. Спёртый тюремный воздух часто являлся причиной развития астмы и других тяжких заболеваний. От сырых стен в любое время года тянуло пронизывающим холодом. Но, как только включалось паровое отопление, в камере становилось невыносимо жарко. 

В Доме предварительного заключения Кропоткину стало, ещё хуже. С каждым днём прогрессировала цинга и воспаление кишечника. Дошло до того, что он не мог переваривать, даже лёгкую пищу, а тюремный врач, и слышать не хотел слово “цинга”. Лишь после вмешательства сестры жены, муж которой был адвокатом, Кропоткину позволили получать пищу из дому. Но и это послабление не намного улучшило состояние Кропоткина. Пищеварительная система была настолько поражена болезнью, что, по прошествии двух лет заключения, он съедал в день не более одного куска хлеба и двух яиц. Его организм до такой степени ослаб, что, по общему мнению врачей, осмотревших Кропоткина после настоятельных требований влиятельных родственников, ему оставалось жить, всего лишь несколько недель. Узнав об этом, родственники стали хлопотать, чтобы его по состоянию здоровья выпустили до суда на поруки, в чём им тут же было отказано. Дополнительное, независимое врачебное освидетельствование, проведённое одним из ведущих столичных профессоров, не выявило у Кропоткина какого-либо серьёзного хронического заболевания. Вместе с тем, профессор пришёл к выводу, что организм Кропоткина пребывает в крайней степени истощения, страдает недостатком окисления крови и, как следствие, существует явная угроза того, что он не доживёт до начала судебного слушания. 

Спустя десять дней, Кропоткина всё же перевели из Дома предварительного заключения в Николаевский военный госпиталь, расположенный на окраине Петербурга. При госпитале имелась небольшая тюрьма - узкое здание, около двухсот метров в длину, с будками для часовых на обоих концах, в которую помещали солдат и офицеров, заболевших во время пребывания под следствием. После Петропавловской крепости и Дома предварительного заключения, госпитальная тюрьма казалась Кропоткину изысканным европейским курортом. После душной, полутёмной, тесной камеры, которая всем своим видом походила на склеп, ему дали просторную, светлую комнату, расположенную на первом этаже, рядом с караульным помещением. Вместо крошечного окошка, через которое с трудом пробивался дневной свет, в комнате было громадное окно, выходившее на юг. После двухлетнего созерцания заплесневелых, серых стен тюремной камеры, теперь из своей комнаты Кропоткин, через распахнутые ворота напротив, мог любоваться открытым пейзажем, бульваром, обсаженным двумя рядами деревьев. Если бы не тяжёлая решётка на окне, ничего не напоминало о заключении. Вместо прогнивших, пропитанных сыростью, грязных простыней и одеял, Кропоткину были выданы белоснежные постельные принадлежности. Окно весь день оставалось открытым, и он мог наслаждаться солнечными лучами и полной грудью вдыхать свежий майский воздух. Всё это положительным образом сказалось на здоровье Кропоткина. Он стал быстро поправляться. Желудок уже переваривал лёгкую пищу, расшатавшиеся от цинги зубы - окрепли, кровоточащие язвы на дёснах – зарубцевались, на лице даже появился румянец. С одной стороны это радовало Кропоткина, с другой, вызывало опасение, что его вскоре смогут перевести обратно в Дом предварительного заключения. Вследствие этого, ему пришлось всячески скрывать своё истинное состояние здоровья, чтобы как можно дольше продлить пребывание в тюрьме Николаевского военного госпиталя. Однако тому была и ещё одна причина. 

С переводом в тюрьму Николаевского военного госпиталя, впервые за всё время предварительного заключения у Кропоткина появилась реальная надежда на побег. Несмотря на то, что за ним был учреждён круглосуточный надзор и у двери палаты постоянно находился караульный, а во дворе двое часовых, Кропоткин решил, что ему нетрудно будет сбежать. Воспользовавшись тем, что ему были разрешены регулярные свидания с родственниками, Кропоткин смог, сообщить на волю о своём месте нахождения и надежде на побег. 

Изначальный план больше походил на нелепую авантюру и проказу гимназистов, нежели серьёзное, опасное предприятие государственных преступников. Кропоткин должен был незаметно для охраны подпилить решётку на окне. Затем дождаться дождливую ночь и, когда часовой будет прятаться в будке от дождя, товарищи Кропоткина незаметно приблизятся к ней и опрокинут её. Таким образом, солдат не будет ранен, но полностью нейтрализован, оказавшись в плену опрокинутой на него будки. В это время Кропоткин выломает подпиленную решётку и выпрыгнет из окна. Однако от этого плана было решено отказаться, поскольку неожиданно появился намного более простой способ побега. 

Кропоткин обратился к тюремной администрации с просьбой позволить ему совершать каждодневные, непродолжительные прогулки в тюремном дворе. После того, как его просьбу поддержал главврач госпиталя, ему позволили ежедневно в четыре часа по полудни выходить на один час в тюремный двор. 

Выйдя первый раз на прогулку, Кропоткин оценил диспозицию. Тюремный двор представлял собой большой, заросший травой участок, триста шагов в глубину и двести в ширину. Ворота, как ни странно, всё время были распахнуты, чтобы впускать подводы с дровами, которые местные крестьяне аккуратно складывали поленицами вдоль забора. По вытоптанной тропинке двое часовых ходили взад и вперёд вдоль здания тюрьмы. Именно по этой дорожке Кропоткину позволили гулять. Таким образом, он постоянно находился в поле зрения часовых, попеременно находясь не более чем в десяти-пятнадцати шагах от каждого из них. Приятной неожиданностью стало отсутствие часового у ворот. Достаточно было улучить удобный момент, оторваться от часовых и выбежать на улицу, через распахнутые, никем не охраняемые ворота. Это и легло в основу плана будущего побега. 

Вернувшись в свою комнату, Кропоткин сразу же написал шифрованную записку, при первом же свидании, переданную друзьям на воле. Суть плана сводилась к следующему: К госпиталю, который находился, через дорогу от тюремного двора, в районе четырёх часов, подъезжает дама в открытой пролётке. Она заходит в здание и оставляет экипаж, метрах в пятнадцати от тюремных ворот. Кропоткин как обычно выходит на ежедневную прогулку. Если всё спокойно, он будет держать в руках шляпу, тем самым, подавая знак, что в тюрьме все благополучно. В ответ Кропоткин должен дождаться сигнал: “Улица свободна”. Сигнал должен быть или световой, или звуковой. К примеру, кучер мог пустить солнечный зайчик на тюремную стену своей лакированной шляпой. Ещё лучше, на случай, если погода будет пасмурной, кто-нибудь из товарищей будет громко петь, пока улица свободна. Дождавшись, когда часовые удалятся на максимальное расстояние, Кропоткин должен будет сорваться с места и бегом броситься к воротам. Учитывая фактор неожиданности и небольшое расстояние от стены тюрьмы до ворот, преимущества, даже в пять-шесть шагов будет вполне достаточно, чтобы успеть добежать до пролётки. Вполне высока вероятность, что часовые откроют огонь. Но и при таком раскладе было больше шансов выжить, ввиду неизбежности смерти в тюрьме и на каторге. 

Между тем, время улетало с поразительной скоростью. Прошёл месяц. Здоровье Кропоткина с каждым днём улучшалось, и в любой момент его могли вернуть назад в Дом предварительного заключения. Если в первый раз, выйдя на прогулку в тюремный двор, он мог с трудом ползти, еле переставляя ноги, то сейчас он настолько окреп, что мог даже бегать. Опасаясь, что прогулки могут прекратить, Кропоткин продолжал разыгрывать из себя немощного. Опираясь на тюремную стену, он, как и прежде полз черепашьим шагом, усыпляя бдительность часовых, которые были совершенно уверены в том, что заключённый находится под полным контролем и не представляет ни малейшей угрозы.

Тем временем, товарищи на воле бросили все силы на подготовку побега. Необходимо было подобрать порядка двадцати надёжных, проверенных в деле товарищей. Найти крепкую и, при этом лёгкую пролётку с подходящей лошадью. Специально для организации побега Кропоткина революционерами был куплен прекрасный чёрный рысак по кличке “Варвар”, к “услугам” которого, в последствии неоднократно прибегало общество “Земля и Воля”, а так же Исполнительный Комитет партии “Народная Воля”. Во всей столице нельзя было найти более резвого жеребца. Следовало учесть массу мелочей, которые могли стать причиной провала операции. Не достаточно было скрыться с места побега, необходимо было найти надёжную квартиру на первое время, тщательно продумать все пути отхода из Петербурга, а также безопасный коридор через границу для дальнейшей нелегальной переправки Кропоткина в Европу. 

Побег назначили на 29 июня 1876 года. Было оговорено, что в ответ на снятую Кропоткиным шляпу, товарищи должны будут ответить сигналом, что всё готово к побегу, выпустив в небо детский красный надувной шарик. Когда же пролётка подъедет к воротам, один из товарищей затянет песню, что будет сигналом к тому, что на улице всё спокойно. Пока Кропоткин будет слышать песню, он может без опасения бежать на улицу, уверенный в том, что она свободна. Специальная группа товарищей будет рассредоточена вблизи пролетки, на случай если часовые нагонят Кропоткина и возникнет необходимость силой его отбить от преследователей. 

29 июня, как обычно, в четыре часа пополудни Кропоткина вывели на прогулку. Часовые спокойно прохаживались по дорожке, не проявляя к нему ни малейшего интереса. Ворота были распахнуты. Кропоткин снял шляпу и, прохаживаясь по двору, стал ждать ответный сигнал. Прошло около получаса. Послышался шум подъехавшей пролётки, откуда-то с улицы стала доноситься песня, однако красный шар так и не появился. Прошло ещё полчаса и Кропоткину ничего не оставалось, как вернуться в свою комнату. 

Как выяснилось позже, причиной срыва побега стало невероятное стечение обстоятельств. Товарищи Кропоткина рассчитывали купить детский надувной шарик у Гостиного двора. Обычно в том месте их продавали сотнями, но именно в тот день, как назло не оказалось ни одного. Шар в конечном итоге разыскали, взяв его у одного ребёнка, однако он был старый и не поднимался в воздух. Тогда одна из революционерок пошла на риск. Она привязала шарик к палке и, подняв его высоко над головой, стала прохаживаться вдоль тюремного забора, надеясь на то, что Кропоткин заметит поданный сигнал. Однако эти усилия оказались тщетными. Девушка была маленькая, а забор слишком высоким.

Именно это невероятное стечение обстоятельств спасло Кропоткина и его товарищей от неминуемого провала. Дело в том, что за поворотом, по пути следования пролётки, из-за возов с дровами образовался сильный затор. Если бы Кропоткин выбежал из ворот и попытался скрыться от преследования, их наверняка бы настигли за поворотом. 

Между тем, тюремная администрация почувствовала что-то неладное. Пролётка, остановившаяся у ворот, не осталась незамеченной, вызвав подозрение дежурного офицера. Кропоткин сам слышал, через раскрытое окно своей комнаты, как патрульный офицер в разговоре с часовым, упомянул о недавнем приказе, усилить бдительность и держать патроны наготове в кармане шинели. Ничего хорошего это не предвещало, следовало торопиться.

Очередная попытка побега была на назначена на следующий день, 30 июня. На этот раз, учтя предыдущую ошибку, наблюдатели были расставлены по всему пути следования пролётки. Первый находился в поле зрения кучера. Он расхаживал с белым платком в руках и должен был его спрятать, как только покажутся возы с дровами или возникнет какое-либо другое препятствие, переданное по цепочке. Второй наблюдатель сидел на тротуаре и ел вишни. Как только появлялись возы, он прекращал кушать. Таким образом, сигналы, словно по телеграфу, передавались по всей линии, от Невского проспекта до пролётки. Революционеры так же воспользовались случаем и сняли небольшой частный дом, примыкавший к Николаевскому военному госпиталю. В одном из окон, выходивших на улицу, должен был стоять скрипач. Пока он играл, Кропоткин мог без опасения бежать, через ворота к ожидавшей его пролётке. 

Однако возникала другая проблема. Каким то образом необходимо было передать Кропоткину новую систему сигналов, поскольку старые, могли вызвать подозрение охраны и сорвать всё предприятие. В день побега, 30 июня, около двух часов по полудни в тюремный госпиталь пришла дама, которая назвалась родственницей Кропоткина и попросила охрану передать ему часы. Поскольку часы были без футляра, они не вызвали настороженности и без всяких формальных процедур и проволочек были переданы по назначению. Проходя через тюремный двор, дама неожиданно обернулась и весело крикнула, стоявшему у окна Кропоткину: “А вы часы-то проверьте!” Внутри корпуса часов была спрятана небольшая зашифрованная записочка из папиросной бумаги, в которой излагался новый план побега.

Ровно в 16:00 Кропоткина вывели на прогулку в тюремный двор. Всё было как обычно. Двое полусонных часовых вяло вытаптывали тропинку под тюремной стеной. Ворота были распахнуты и ни кем не охранялись. Кропоткин снял с головы шляпу и, держа её в руках, стал прохаживаться вдоль стены, ожидая ответный сигнал с улицы. Спустя минуту он услышал шум приближающейся пролётки, а затем, из соседнего дома донеслись звуки скрипки. В это время Кропоткин находился в дальнем углу двора, а когда он приблизился к тому концу тропинки, что был ближе к воротам, один из часовых находился у него прямо за спиной. Пришлось ещё раз пройтись вдоль стены, чтобы выгадать более удачный момент для рывка. Когда же Кропоткин вновь вернулся на исходную позицию, звуки скрипки внезапно оборвались. 

Пятнадцать последующих минут прошли в томительном ожидании. Молчание скрипки могло означать лишь одно – на пути следования экипажа возникла неожиданная преграда. Спустя ещё несколько минут всё прояснилось. Через распахнутые ворота в тюремный двор въехало несколько возов с дровами. Крестьяне остановили лошадей в глуби двора и не спеша, стали разгружать подводы, укладывая поленья аккуратными штабелями вдоль забора. Вновь донеслись звуки скрипки. На этот раз скрипач наигрывал задорную мазурку, словно пытаясь ободрить Кропоткина. Подойдя к ближнему концу тропинки, Кропоткин убедился, что часовые находятся, как минимум, в десяти шагах от него, резко сбросил с себя тяжёлый фланелевый халат и изо всех сил бросился бежать в направлении ворот. Самое главное было выбежать за пределы тюремного двора, где специальная боевая группа товарищей могла, в случае необходимости, вмешаться и силой отбить Кропоткина у охраны. В первые мгновения часовые не заметили бегства заключённого и очнулись только после того, как до них донеслись крики крестьян: “Держи его! Лови его! Бежит!”. Это позволило выиграть несколько дополнительных шагов, которые, как оказалось, стали решающими. Кропоткина стали преследовать часовой и трое солдат, которые сидели на крылечке тюрьмы. К преследованию беглеца так же присоединились крестьяне, которые бросились наперерез Кропоткину. Солдаты не открывали огонь, поскольку были уверены в том, что им удастся настигнуть беглеца. Один из них, бежавший буквально по пятам, сделал несколько выпадов вперёд, пытаясь ударить штыком в спину. Однако Кропоткину удалось сохранить преимущество в несколько метров. Когда он пересёк линию ворот, солдат неожиданно остановился и прекратил преследование. 

Кропоткин подбежал к пролётке и, буквально остолбенел. За кучером в пролётке, спиной к Кропоткину, сидел какой-то штатский в военной фуражке. “Неужели провал?” - мелькнуло в голове. Медлить было нельзя и Кропоткин, рискуя угодить в западню, всё же решил вскочить в пролётку. Лишь только ступив на подножку, он заметил сидевшего в пролетке своего старинного друга, революционера-народника доктора Ореста Эдуардовича Веймара. Тот одним сильным рывком, втащил обессилевшего Кропоткина в экипаж и, осыпая благим матом всех и вся, держа револьвер на изготовке, закричал кучеру: “Гони быстрее, иначе нас убьют!”. 

Пролётка сорвалась с места и понеслась вдоль госпиталя, оставляя за собой клубы серо-красной пыли и преследовавшую толпу из солдат и крестьян. Караульный офицер попытался найти извозчика, однако все его попытки оказались тщетными. На целую версту вокруг госпиталя невозможно было найти ни одного извозчика, поскольку они предусмотрительно были заняты революционерами. Миновав госпиталь, экипаж резко свернул на узкую улицу и в безумном галопе пронёсся вдоль тюремного забора. Пролётка чуть было не перевернулась на крутом повороте, буквально став на два колеса. Седокам пришлось навалиться всем телом на противоположный борт, чтобы выровнять пролётку. Оторвавшись от преследования, кучер придержал жеребца, переведя его с галопа на крупную рысь. Безумная скачка могла привлечь внимание многочисленных прохожих. Два жандарма, стоявшие у какого-то питейного заведения, без особого усилия могли остановить экипаж, для этого им было достаточно преградить лошади дорогу. Однако, увидев в пролётке военную фуражку Ореста Веймара, они только отдали честь. В этот момент кучер обернулся и, улыбаясь, спокойно произнёс: “Всё нормально, видишь, даже жандармы отдают тебе честь!” Тут, к своей огромной радости, Кропоткин узнал в кучере, ещё одного своего старого приятеля, революционера-народника Сергея Кравчинского - главного организатора побега. 

Выехав на Невский проспект, экипаж свернул на одну из боковых улиц и остановился у неприглядного подъезда. Избавившись от пролётки, Кропоткин в сопровождении Ореста Веймара поднялся в квартиру своей родственницы, чтобы сбросить арестантскую одежду и переодеться в нормальный костюм. Спустя десять минут они вновь вышли на улицу и, наняв извозчика, направились на питерские острова. По дороге они заехали к цирюльнику, который сбрил Кропоткину бороду. Несколько раз пришлось менять извозчика, поскольку из предосторожности Кропоткин должен был появиться на конспиративной квартире, только с наступлением темноты, после того, как пройдёт первая волна обысков и облав. Проколесив по островам несколько часов, Орест Веймар неожиданно приказал извозчику ехать к “Донону”, популярному в те годы петербургскому ресторану. 

Из воспоминаний князя Кропоткина Петра Алексеевича:

 “…- Что нам делать теперь? – спросил я моего друга, который был в нерешительности.

- К Донону! – приказал он извозчику. – Никому не придёт в голову искать нас в модном ресторане. Они будут искать нас везде, но только не там; а мы пообедаем и выпьем также за успешный побег…”[1]

Безусловно, это было самым разумным и, пожалуй, единственным разумным решением. Пока Веймар с Кропоткиным спокойно ужинали, жандармерия устроила налёты на все квартиры, где могли появиться беглецы, включая дом, в котором он появился сразу после побега. В столице царил такой переполох, что можно было подумать, будто в Петербурге введено осадное положение. Спустя два часа после побега, конные разъезды и пешие патрули, останавливали и досматривали все проезжающие экипажи. Сотни квартир подверглись обыскам. Полиция и жандармерия врывались не только в квартиры друзей и родственников Кропоткина, но и на адреса людей, которые когда-либо косвенно были заподозрены в неблагонадёжности. Однако никому и в голову не могло прийти устроить обыск у Донона. 

Александр II, буквально был взбешён. Столь дерзкий побег, средь бела дня, да ещё в самой столице. Никогда прежде ничего подобного не происходило в Российской империи. “Разыскать, во что бы то ни стало!” – гласил царский приказ. Все, кто навещал Кропоткина в Петропавловской крепости, Доме предварительного заключения и тюремном госпитале, были сразу же арестованы. Фотографии Кропоткина были сотнями растиражированы и распространены среди дворников. Шпионы “Третьего Отделения” наводнили Петербург. Сыщики, знавшие Кропоткина в лицо шныряли по улицам столицы. Те же, кто не могли его опознать, прочёсывали город в сопровождении солдат и стражников, видевших Кропоткина в тюрьме. 

Через два дня были готовы документы. Кропоткин должен был укрыться на специально снятой для него квартире. Однако дама, которая должна была его сопровождать, заметила у конспиративной квартиры наружное наблюдение. Любое помещение, снятое после или накануне побега, сразу бралось под контроль полиции. Более оставаться в столице было невозможно. Какое-то время Кропоткин укрывался в дачных пригородах Петербурга, постоянно переезжая с места на место, меняя укрытие. Однако долгое время это не могло продолжаться. Достаточно было совершить один малозначительный, неосмотрительный шаг, чтобы вновь оказаться в застенках Петропавловской крепости. В связи с этим было принято решение форсировать переправку Кропоткина заграницу. 

Поскольку все порты и вокзалы кишели сыщиками, знавшими Кропоткина в лицо, товарищи решили переправить его по такому направлению, где его меньше всего могли ожидать. Под именем одного из приятелей, Кропоткин в сопровождении Сергея Кравчинского добрался до Финляндии, входившей в состав Российской империи, где с одного из отдалённых портов в Ботническом заливе на маленьком судёнышке переправился в Швецию. Нигде не останавливаясь, он проехал, через всю Швецию и прибыл в столицу Норвегии Христианию, откуда спустя несколько дней, на британском пароходе достиг восточного побережья Англии. Так завершилась эпопея одного из самых громких побегов в истории Российской империи. 

    

[1] Пётр Алексеевич Кропоткин, “Записки революционера” (1898 – французское издание, 1902 – русское издание). 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded